ОБОНЕЖСКИЕ РИТУАЛЫ СРУБАНИЯ ДЕРЕВА
Вопрос о бытовании у русских ритуалов, связанных со срубанием дерева, не поднимался пока в отечественной этнографии. Тем не менее, сведения о них имеются. Большая часть из них записана мною у русских, обитающих в бассейне Онежского озера. Лучше всего такие ритуалы сохранились у так называемых «водлозеров». Имя свое эта группа русских получила от наименования Водлозера, расположенного на восточной окраине Обонежского региона. Сохранение среди водлозеров старинной обрядности во многом обусловлено тем, что шоссейная грунтовая дорога связала Водлозерье с внешним миром всего каких-то 25 лет назад.
Прежде всего надо отметить, что в народном календаре существовали дни и периоды, в которые крестьянами соблюдался запрет на срубание живых деревьев на корню. Наиболее протяженным был запрет рубить деревья в святки. Русские Водлозерья (АКНЦ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 490. Л. 29) и карелы Сегозерья (там же. Д. 493. Л. 107) приурочивали его к «Святой» неделе по Васильевский вечер включительно. В течение этой недели также не охотились и в лес старались без особой нужды не входить. Русские Заонежья (там же. Д. 343. Л. 58—59) и поморы с Карельского берега (АКНЦ. Ф. 1. Оп. 33. Д. 440. Л. 82), чье благосостояние меньше зависело от удачи в лесных промыслах, считали запретными для посещения леса все дни святок — от Рождества до Крещения. Хотя в народном календаре для распиловки и колки дров отводился особый срок, напилить или нарубить немного дров для печи в своем дворе в святки не считалось грехом. «Великим грехом» считалась рубка деревьев в дни двунадесятых и великих праздников, а также на пасхальной неделе. Нельзя было представить также, чтобы кто-нибудь взял в руки топор для работы на Ивана Постного (церковный праздник Усекновения главы Иоанна Крестителя). Делающий это уподобился бы фарисеям, которые, по Священному Писанию, в этот день отрубили голову Иоанну Предтече. Кроме того, повсеместно в Обонежье не губили никакого дерева на корню в тот день, в который в деревне первый раз в году выпускали коров на летний выгон. В противном случае ожидалась потрава деревенского стада летом.
Лесоповал воспринимался в крестьянской среде как занятие весьма опасное. В рукописном сборнике заговоров второй четверти XVIII в. из Заонежья количество текстов на оберег от ушибов и от ранений при рубке леса превосходит число заговоров на спасение от ранений на войне [5. С. 481 и след.]. Водлозеры и сейчас еще перед отправлением на лесозаготовительные заработки идут к местным старухам, чтобы они прочли над ними заговор от «ушиба деревом» (АКНЦ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 490. Л. 30). Подобный обряд, отснятый на видеокассету В. П. Кузнецовой (ФА ИЯЛИ. Касс. № 9, 10), они совершают также и накануне других опасных занятий, например перед охотой на медведя. Даже пройдя подобный обряд, крестьянин мог отказаться от задуманного дела, если узнавал, что рубить ему предложат заветную или священную рощу. Запретными для топора были, в частности, рощи на действующих и заброшенных кладбищах, а также лес на тех островах в озере, которые считались священными либо проклятыми.
Согласно сведениям Н. Н. Харузина, в 1870-е гг. во всем Водлозерье подрядчики не смогли найти никого, кто бы согласился свалить вековой лес на Иламострове и на Кингострове: на первом имелись могилы старообрядцев, на втором — погребения легендарной чуди [6. С. 336—337]. Отнятием рук, по Н. Н. Харузину, был наказан неведомой силой местный житель Василий Купцов за попытку срубить лес на острове Петуньем, якобы присланном некогда Ильинским водяным в качестве приданого за дочь Пречистенскому водяному [там же. С. 367]. В наше время предание об острове Петуньем уже забыто и зовется он Люляостровом, а потому лес на нем вырублен; Иламостров остался нетронутым, а на Кингострове в 1997 г. заезжие туристы прорубили узкую просеку, чтобы их становище продувалось ветром. Пострадали ли туристы от мести погребенной там чуди или нет, неизвестно.
Помимо названных Н. Н. Харузиным священных островов, на Водлозере имеются и другие, на которых лес рубить запрещено. Вековой лес в наше время стоит на острове Черном, на который и сейчас водлозеры высаживаются только в случае крайней нужды, да и то не иначе, как после сотворения молитвы (НАВНП. № 6/24. Л. 17—18). На двух островах лес стал заветным в советский период. Один из них — Марьостров — во время столыпинских реформ пытался заселить крепкий крестьянин, основав на нем хутор. В 1931 г. хозяин был раскулачен и умер. С тех пор на все сущее на острове, по мнению водлозеров, легло проклятье — люди не пользуются ни его плодовыми кустами, ни деревьями, ни даже целебными травами. Еще одним заветным островом стал остров Ильинский с расположенным на нем древним погостом. До 1934 г. он распахивался церковным причтом от воды до воды. За истребление священников, как считается, проклятие легло не только на остров, но и на все водлозерское семя (всю группу в целом). Люди ждут, что проклятие спадет, когда на Ильинском погосте снова поселится священник. Между тем к острову и вновь выросшим на нем деревьям относятся как к святыням. Выражается это в том, что для собственной корысти ни один водлозер с Ильинского острова не посмеет срубить даже деревца.
Запрет рубить на этом острове деревья соблюдают и профессиональные рыбаки, которые ежегодно во время путины обретаются на соседнем Колгострове. За дровами для рыбацкого стана они ездят на мотосанях за 1,5 км, имея в 100 метрах на Ильинском в изобилии прекрасный сухостой. Однако для общественных нужд ресурсы острова считаются доступными. Еще с десяток лет назад на нем косили траву, вывозили сено на колхозную ферму, но для личного пользования брать здесь участок под сенокос люди отказывались. По этой же причине никто не стал осуждать действия местных властей, когда они отдали распоряжение очистить от леса поляну напротив погоста, чтобы устраивать на ней гуляния в честь возрожденного праздника Ильина дня. Дрова из срубленных на поляне деревьев уже четыре года подряд используются для приготовления пищи к праздничному пиру на Ильин день (автор лично занимается этим с 1995 г.), вывозятся для нужд ежегодного эколого-воспитательного лагеря «Калипсо». Ни то, ни другое святотатством не считается. Кроме этого, на Водлозере имеется еще пять или шесть мелких островков с запретным для срубания лесом (НАВНП. № 6/24. Л. 18). Скорее всего, там когда-то были похоронены водлозеры, согласно их прижизненному завету. О таком случае писал Б. Ю. Соколов, руководитель фольклорной экспедиции на Водлозеро 1928 г. [2. С. 143]. Последний раз подобное завещание было исполнено в 1978 г.: на мысу Пигнаволок был похоронен известный водлозерский охотник В. Г. Фадеев (АКНЦ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 531. Л. 13—14).
Формально день отъезда на лесозаготовки оговаривался крестьянами с подрядчиком в договоре, заключаемом около Покрова. На работу же фактически выезжали по первому снегу. Однако не в любой день недели и не в любой час. Счастливый день отъезда исчислялся по магическим принципам выбора наиболее удачного дня в череде будней [3. С. 51—52]. Он мог прийтись на вторник, четверг или субботу. Даже при колхозах (на лесозаготовки людей обязывали являться по повесткам) водлозеры делали все, чтобы не поехать в лес с понедельника. Считалось, что из-за этого пребывание на работах в лесу затянется на очень долгий срок (АКНЦ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 490. Л. 29—30). Счастливый час для отъезда в лес выбрать было проще, поскольку все нечетные часы считались несчастливыми для начала любого дела. Выезжать полагалось до рассвета. Случайным встречным нельзя было называть цель своей поездки. Топор во время следования в лес должен был лежать в санях так, чтобы его лезвие смотрело в сторону деревни. Правила «сакрально выверенного» обращения с топором среди водлозеров сохранились хорошо, и мы будем еще не раз к ним возвращаться. На делянке намечали, как расчистить от веток («обкорзать») путь для вывозки бревен, обращались к «хозяевам леса» или «царю лесному» с просьбой разрешить построить лесной стан и обосноваться на делянке (там же. Д. 490. Л. 30).
В Обонежье, как и у всех русских [1. С. 26—34], далеко не все, что могло быть спилено или срублено, шло под пилу или под топор на самом деле. Имелись и имеются в наше время отдельные деревья, запретные для срубания. Прежде всего это священные «дорожные» деревья, у которых отдыхали конные и пешие путники или люди, ехавшие на лодке. «Дорожному» дереву полагалось давать небольшую жертву (АКНЦ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 490. Л. 35). Не срубали и не срубают деревьев, по которым ориентируются и находят места для лова рыбы в открытом озере, а также деревья, избираемые для постоянного причаливания к берегу или для обозначения места переправы. Каждое из указанных деревьев несло на себе особые пометки, чтобы их не путать с обычными («дикими») деревьями. Не принято рубить то дерево, которое когда-то сам посадил, каким бы большим оно ни выросло и как бы сильно ни стало затенять усадьбу. Нельзя рубить дерево, посаженное кем-либо из домашних перед отъездом на чужбину либо перед уходом на войну, по случаю рождения ребенка или для сведения на дерево человеческой болезни [4. С. 113]. Нельзя было рубить дерево, к которому колдун ходил черпать свои силы, чтобы управляться с подчиненной ему нечистью. Считалось, что такое дерево само упадет, когда придет время умереть колдуну [2. С. 119]. Если колдун решал свести счеты с жизнью, он сам рубил «свое» дерево. Так поступил в 1954 г. колдун Манец, когда население деревни Луза переселяли в Поморье (АКНЦ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 535. Л. 30). Никто и по сей день не станет рубить дерево, на котором кто-то повесился. Не трогают также поминальных деревьев, помеченных изображениями православного, старообрядческого или косого крестов, и растущих недалеко от места гибели людей (там же. Д. 351. Л. 17). Не рубят также очень старых деревьев. Примером такого на Водлозере в наше время является самая могучая ель на острове Белом, на котором исстари принято было заготовлять дрова для деревни Бостилово. Для постройки жилищ не срубали деревьев с гнездом ворона. Для жилища считалось непригодным иное дерево, кроме «кондовой» или «рудовой» сосны с крепкой мелкослойной древесиной. Перестойные сосны (свыше 150—200 лет возрастом), начавшие подгнивать от корня, а также засыхающие или высохшие на корню, браковались из-за опасений, что люди в доме, имеющем такое бревно, тоже начнут сохнуть и умирать. Для окончательного решения о пригодности бревен для постройки жилища в Обонежье принято было приглашать колдунов или старых опытных плотников, которые уже в деревне указывали на непригодные бревна (там же. Д. 404. Л. 105).
Собственно ритуал срубания дерева был несложен. У водлозеров он состоял в том, что человек обращался к «хозяевам леса» (вариант: «хозяевам острова») с просьбой разрешить срубить деревья (указывалось, для какой цели), затем лесоруб произносил: «Господи благослови!» и перед первым ударом топора прикасался свободной от инструмента рукой к стволу срубаемого дерева, как бы прося прощения за то, что он его губит (там же. Д. 490. Л. 29).
В наше время, когда лес валят бензопилой, к стволу каждого дерева не прикасаются. Делают это только один раз в начале работы. За неисполнение любого из указанных элементов, по представлениям водлозеров, лесоруб наказывается, иногда очень сурово. По преданию, за рубку леса на острове Белом, произведенную без спроса у «хозяина острова», старик Леонтьев в 1957 г. был наказан тем, что у него отнялись руки (там же. Д. 491. Л. 24). Считается также, что священная роща или «лес праведный» дают человеку знаки о том, что ритуал в чем-то не соблюден. Водлозеры верят, что в подобных случаях при первых же ударах о ствол должен слететь топор с топорища. Если человек ничего не понял и возобновил рубку, в его руках ломается самое надежное топорище. Третьего предупреждения не дается. Однако потом якобы обнаруживается, что у нарушителя ритуала начинают болеть, а затем неметь и отниматься руки и ноги (там же. Д. 491. Л. 24—25). Часто причину болей в руках видят в том, что работник оставил топор воткнутым в живое дерево (чтобы не потерять его в снегу) на час и более (там же. Д. 490. Л. 29—30). Чтобы избежать этого, старшие приучают молодежь втыкать топоры в уже поваленные на землю деревья или в пеньки. Но и там их нельзя оставлять надолго. На ночь топоры следовало уносить в лесной стан и класть их лезвием к стене. На лесоповале с 13 до 14 часов дня у водлозеров не принято было материться, кричать друг на друга, на лошадь и т. д. Видимо, этот час воспринимался как тринадцатый от полуночи, как «чертова дюжина». Верили, что нечистая сила в этот час приходит в движение, мечется по лесу. Она-то якобы и исполняет все недобрые пожелания людей, высказанные в это время (АКНЦ. Ф. 1. Оп. 1. Кол. 184—142). Пожелания эти, среди прочих магических причин, якобы тоже могли стать причиной увечий лесорубов и животных в зимнем лесу.
Деревья на делянке валили вершиной в одну сторону, чтобы их было удобней вывозить. Перевозить спиленные или срубленные бревна в деревню предписывалось исключительно комлями вперед. Вершиной вперед транспортировать бревна, в том числе и предназначенные на дрова, на Водлозере до настоящего времени категорически запрещено обычаем. Даже в кузов современного самосвала дрова кладут так, чтобы они транспортировались «ногами» (то есть комлями) вперед, а вершиной назад. Считается, что нарушение указанного запрета влечет за собой неизбежную смерть членов той семьи, для которой будут доставлены эти дрова (АКНЦ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 404. Л. 99—100). Получается, таким образом, что после срубания дерево у водлозеров уподоблялось мертвецу, которого полагалось везти только «вперед ногами».
В деревне предназначенные для постройки дома бревна очищали от коры, но сруб начинали делать не раньше того, как они вылежат в штабеле 40 дней. Объяснение запрета очень прозрачное: «Бревна 40 дней о своей судьбе плачут», то есть активно выделяют сосновую смолу (там же. Д. 404. Л. 100). Нетрудно заметить, что именно такой срок не считается окончательно умершим и человек. 40 дней усопшего принято оплакивать, избегая называть его мертвым. Этим уподобление срубленного и привезенного в деревню дерева с умершим человеком не ограничивается. Сложенные в сруб бревна вылеживались не меньше года, прежде чем из них начинали ставить дом. Опять же именно через год умерший человек окончательно причислялся к разряду «мертвых». Считалось, что его душа последний раз появлялась в родном доме на поминки в день годовщины. Исключением из указанного правила в Обонежье был обычай жителей села Ундозеро: они ровно год выдерживали бревна, заготовленные для строительства жилья, в воде (там же. Д. 533. Л. 48). Но это как раз тот случай, когда исключение подтверждает правило. Таким образом, год был минимальным сроком «окультуривания» дерева, доставленного из «дикой» среды леса, прежде чем из него дозволялось ставить дом. Нельзя в связи с этим не отметить также, что ритуального «окультуривания» в деревне требовал и болотный мох, которым прокладывали сруб, чтобы он держал тепло. «На сырой мох» и сейчас еще бревна в новый сруб не кладут. По поверьям водлозеров, это влечет за собой смерть сразу нескольких обитателей вновь отстроенного дома (НАВНП. № 6/24. Л. 21). Заключительным элементом ритуала «окультуривания» дерева при строительстве нового дома в Обонежье было действо, называемое «окупанием дерева». Достигалось оно закладкой серебряных или медных монеток в бревна сруба на уровне первого, порогового, подоконного или надоконного венцов. Имели место в Обонежской традиции и другие ритуальные действия, направленные на защиту людей от воздействия (всегда смертоносного) «неокультуренных» деревьев. В рамках данной статьи мы говорить о них не сможем. Отметим лишь, что расплата человеческой жизнью за возведение нового жилища, по крайней мере, в водлозерской традиции, считалась практически неизбежной.
При постройке дома запрещалось без практической необходимости рубить и ранить топором венцы, стены и другие деревянные конструкции жилища. Даже отходя на перекур, современные водлозерские (и заонежские) плотники не втыкают топоры в бревна венцов, а кладут их на землю, лезвием к срубу (НАВНП. № 2/58. Л. 7—8). Это еще раз наводит на мысль о том, что в прошлом у русских Обонежья существовали представления о «духе» или «душе» дерева. Этот «дух» или «душу» дерева требовалось уважать соблюдением всех ритуальных требований от момента срубания живого дерева до момента его окончательной гибели. В подтверждение высказанной мысли приведем современный обычай, соблюдающийся водлозерами при колке дров. Бревна на дрова они пилят и колют, как это и было заведено крестьянским календарем, в летнюю «межень» июня и июля, когда стоит самая жаркая погода. При этом ни в раскалываемые дрова, ни в совершенно сухую плаху, на которой их колют, просто так водлозеры топоры не втыкают. Прекращая работу на некоторое время, топоры кладут лезвием к плахе. Считается, что нарушителя правил колки дров деревья наказывают болью в руках на неделю и долее (там же. Л. 11). Еще показательнее в этом плане правила сжигания поленьев в русской печи. По водлозерским обычаям, дрова должны прогорать до золы и углей. Сырые, не прогоревшие головешки выносить на улицу или тушить в ведре с водой в доме не положено. Считается, что за такой поступок человек будет наказан дня на два или три болью в голове, как от угара. Не исключено, что в прошлом у предков водлозеров имелись особые представления о том, каким образом (на сакральном и ритуальном уровнях) должен был прекращать свое земное существование «дух» каждого вовлеченного в культурную среду дерева.
Многие элементы Обонежского и водлозерского ритуалов срубания и «окультуривания» диких деревьев были свойственны также и другим группам русского народа, и шире — всем восточным славянам. Просто здесь, на окраинной части расселения русских, они оказались законсервированы, сохранились до момента записи их собирателями.
Литература
1. Байбурин А. К. Жилище в обрядах и представлениях восточных славян. Л., 1983.
2. Кузнецова В. П. Памятники русского фольклора: предания и былинки Водлозерья. Петрозаводск, 1997.
3. Логинов К. К. Материальная культура и производственно-бытовая магия русских Заонежья. СПб., 1993.
4. Логинов К. К. Семейные обряды и верования русских Заонежья. Петрозаводск, 1993.
5. Срезневский В. И. Описание рукописей и книг, собранных для Академии Наук. СПб., 1913.
6. Харузин Н. Н. Из материалов, собранных среди крестьян Пудожского уезда Олонецкой губернии // Олонецкий сборник. Вып. 3. Петрозаводск, 1894.
Архивные источники
АКНЦ — Архив Карельского научного центра РАН: Дуров И. М. Быт рыбаков Белого моря в обычаях и предрассудках (Кемское и Сорокское побережья). Ф. 1. Оп. 33. Д. 440; Материалы Водлозерской экспедиции 1977 г. Т. Н. Сенькиной и Т. С. Курец. Ф. 1. Оп. 1. Кол. 184; Материалы К. К. Логинова из экспедиций в Обонежье и Водлозерье 1994—1999 гг. Ф. 1. Оп. 6. Д. 404, 490, 491, 493.
ФА ИЯЛИ — Фонограмархив Института языка, литературы и истории Карельского научного центра РАН: Видеоматериалы В. П. Кузнецовой, А. А. Лапина. Касс. № 10, 11.
НАВНП — Научный архив Водлозерского национального парка: Полевой дневник Н. В. Червяковой за 1995—1996 гг. № 6/24; Полевой дневник Н. В. Червяковой за 1997—1999 гг. № 2/58.