Колдун, ведун, знахарь: кто есть кто в народной системе знания

Почему деревня могла бояться одного человека, считать его опасным и одновременно идти к нему за помощью?

На первый взгляд здесь есть противоречие. Если человек лечит и отчитывает болезни, помогает найти пропавшее животное, защищает свадьбу или скотину, значит он вроде бы полезен. Если его боятся, обходят стороной, не смеются над ним даже за глаза и стараются не злить, значит он вроде бы вредитель. Но в деревенской системе эти два отношения не исключали друг друга. Напротив, именно так и выглядел настоящий носитель силы: к нему шли, потому что только он знал, как справиться с проблемой. И вот это слово — «знал» — важнее, чем кажется.

В севернорусских этнографических материалах таких людей называют знатками, знатухами или знающими. Составители сборника «Знатки, ведуны и чернокнижники» говорят: в традиционной деревне человек, связанный с тайным знанием и потусторонними силами, занимал особое место. Он мог не афишировать свое умение, а соседи могли не говорить о нем другим, но все равно все знали, к кому идти при болезни, пропаже человека в лесу или любовной беде. Само знание называлось знатьём, а магические тексты — словами: «слова от грыжи», «слова на выгон скота», «дать слова», «сказать слова».

В понимании современного городского жителя есть и была ранее белая и черная магия, а значит есть и были белые и черные колдуны. В деревне такого человека могли бояться, но одновременно в нем могли и нуждаться, что само по себе рождало уважение к нему. Его могли считать причиной беды, но все равно идти к нему же за снятием этой беды. В той же севернорусской традиции прямо сказано: знатку боятся, но к нему идут — в нем видят и спасение, и причину невзгод.

Значит, начинать надо не с вопроса добрый он или злой, а с другого: что он может.

Не всякая магия делала человека колдуном.

Для традиционной деревни магическое действие не было чем-то отдельным от жизни. Оно не висело в воздухе как особая эзотерика. Заговорить кровь, защитить скотину, произнести слова на хорошую дорогу, уберечь ребенка от сглаза, забрать домового при переезде или читать заговор перед свадьбой — все это могло входить в обычный уклад жизни. Часть приемов знали многие. Часть держали при себе отдельные люди. А часть принадлежала тем, кто считался не просто умеющим, а знающим.

В сборнике по Русскому Северу эта ступенчатость прослеживается особенно четко. Там говорится, что магия присутствует в жизни всех сельских жителей, но рядом с фоновым знанием существовало профессиональное знатьё. Им могли обладать пастухи, кузнецы, строители, охотники, рыбаки, повитухи и коновалы. Они занимались важным делом, от которого зависела жизнь всей общины, и потому вокруг их ремесла неизбежно возникала особая сила .

Пастух, например, договаривался с лесом, удерживал стадо в пространстве, чтоб не разбежалось. Плотник не только рубил дом: он работал с будущим жилищем, с его благополучием, с тем, как сложится жизнь семьи этого дома. Повитуха находилась у самого рождения как почти священного процесса. Такие профессии сами по себе ставили человека рядом с границей потустороннего. Но это еще не значит, что всякий пастух или всякая повитуха были колдунами.

Добровольская специально замечает, что мельников, печников, плотников, пасечников и людей других профессий могли называть колдунами, хотя сама принадлежность к профессии еще не доказывала колдовских способностей. Здесь важно, как народ формировал свое отношение к человеку: если он делает нечто трудное, закрытое, непонятное и нужное всем, вокруг него почти неизбежно возникает ореол силы.

Знание же колдовское позволяет не просто жить и проживать трудности с меньшими потерями — а нарушать законы и попирать правила, вмешиваясь в ход событий по своей воле.

Знахарь: лечащий и блюститель нормы.

Знахарь в восточнославянской традиции прежде всего связан с лечением. Это может быть травник, костоправ, человек, который знает слова от конкретной болезни, умеет работать с водой, огнем, больным местом, испугом или сглазом. Но главное в образе знахаря не лечение, а способ обращения к силе.

Добровольская пишет, что отличительным признаком знахаря является обращение к Богу при лечении и отрицательное отношение к более сильным, с народной точки зрения, приемам черной магии . Поэтому знахарь не обязательно слабый. Он может быть очень сильным в своей области. Но его сила ограничена самим статусом, который не позволяет ему применять ее шире. Он должен восстановить, починить то, что было повреждено.

Если болит зуб, грыжа, голова, если ребенок кричит ночами, если корову «что-то взяло», если болезнь понимается как наведенная порча — знахарь может вмешаться. Но даже здесь есть тонкое различие: одно дело лечить болезнь, вызванную порчей, другое — снимать саму порчу как самостоятельное магическое действие. Добровольская подчеркивает, что для народной системы это разные вещи: знахарь может лечить недуг, но не всякая порча входит в его сферу .

В карельской среде эта фигура тоже держится на лечении. Пашкова пишет, что почти каждому деревенскому жителю раньше были известны какие-то народные средства — травы, животные средства, бытовые приемы, — но при этом в каждом поселении были люди, которых односельчане наделяли сверхъестественными умениями. Вера в таких людей держалась не только на мифологии, но и на простой деревенской реальности: болезни, высокая детская смертность, слабая доступность врачей и недоверие к официальной медицине .

Знахарь здесь не выглядит добрым дедушкой. Он может быть строгим, закрытым, странным. Но его основная функция понятна: вернуть человека, скотину или дом в рабочее, живое состояние.

Ведун: знающий скрытое.

С ведуном сложнее. Само слово тянет к знанию: ведать, знать, видеть скрытое. Ведун не сводится к лекарю, хотя может лечить. Он ближе к тому, кто знает устройство тайной стороны мира и умеет обращаться не только к Богу, но и к иной силе.

У Добровольской ведуны занимают промежуточное место. Они, в отличие от знахарей, могут прибегать не только к божественной, но и к демонической стороне. При этом они больше рассчитывают на собственные способности, а обращение к Богу у них может восприниматься не как смиренная просьба, а как требование. Основной сферой ведунов в ее разборе названы привороты и отвороты .

Любовная магия в народной системе почти всегда двусмысленна. С одной стороны, к ней обращаются и обращаются часто. С другой — ее боятся. Приворот может дать связь, но эта связь не обязательно даст лад, мир и гармонию — не говоря о любви. Он может свести людей, но не обязательно построить семью. Поэтому ведун стоит ближе к опасной стороне знания: он работает не только с болью тела, а с волей, тягой, тоской, семейными связями.

В карельской традиции это выглядит иначе. Пашкова показывает, что у карел широко использовался термин tietäjä — «знающий». В собственно-карельской и ливвиковской среде этот термин мог не проводить жесткой границы между знахарем и колдуном, близкая ситуация отмечена и у вепсов, где одни и те же слова могли покрывать значения «колдун» и «знахарь».

Но дальше появляются оттенки. В карельских деревнях могли различать хороших и плохих ведунов: одни помогали и лечили, другие вредили и портили. В отдельных рассказах плохой знахарь или колдун мог навести порчу, а хороший — избавить от нее. При этом Пашкова отмечает, что карельская традиция не всегда жестко выделяла белую и черную магию: часто сила знающего мыслилась прежде всего как направленная на избавление от недуга, а не на его нанесение .

Получается, ведун — это человек знания, который стоит ближе к скрытой стороне мира. Он может лечить хвори, может отвести беды, может свести болезни, а может и разрушить семью. Иными словами, его доступ к силе и возможности ее применения шире, чем у знахаря, что делает его сильнее и опаснее одновременно.

Колдун: нарушающий порядок.

Колдун в народной системе — фигура тяжелее.

Добровольская прямо пишет, что именно колдуны воспринимаются как люди, занимающиеся собственно магической деятельностью. Отношение к ним со стороны деревни сугубо отрицательное, хотя открыто это отношение обычно не демонстрируется. При этом признается, что колдун может делать и добрые дела. Более того, он способен совершать действия, свойственные и знахарю, и ведуну, из-за чего понятия часто смешиваются. Вот тут и начинаются главные отличия.

Знахарь лечит. Ведун знает как воздействовать и воздействует. Колдун же обладает более широкой властью. Он может лечить, портить, привораживать, отвораживать, насылать морок, возвращать или отнимать молоко у коровы, вредить свадьбе, защищать свадьбу, управляться с животными, оборачиваться или оборачивать других. Добровольская подводит это к важному наблюдению: колдун универсален, но его собственные, наиболее характерные функции особенно заметны на свадьбе, в соревновании с другим колдуном и во власти над животными.

Никитина еще в 1920-е годы записывала, насколько велика была власть колдуна в деревенской памяти. В рассказах жили образы сильных колдунов, которые одним взглядом убивали ворона на лету, оборачивали свадебные поезда в волков и насылали мор на скот. За этими жуткими рассказами скрываются реальные уязвимые точки крестьянского мира:

• Свадьба — переход между родами и продолжение рода.
• Скот — хозяйственная жизнь семьи, голод и сытость.
• Животные и лес — граница человеческого мира, безопасность.

В этих точках колдун становится особенно опасен, потому что он вмешивается в сам порядок общины.

У Никитиной есть и более жесткая формула: восточные славяне считали колдуном человека, способного нарушать естественные законы природы и действующего через помощников, данных ему нечистой силой. Даже если эта формулировка дана языком исследователя своего времени, она точно передает народную логику: колдун не просто знает слова. За ним стоит сила.

Эта сила могла пониматься по-разному. Колдун мог получить ее по наследству, принять ее от другого, выучиться по книгам, войти с ней, нечистой, в договор. У Добровольской природный колдун передает силу, а ученый — помощников; ученый колдун получает знание через книги, но силу — через отречение от бога и приобретение чертей-помощников. У Никитиной тоже постоянно всплывает мотив помощников, которые требуют работы и могут мучить самого колдуна, если он не дает им работу.

Так колдун оказывается не хозяином в безопасном ремесле, а человеком, включенным в опасный обмен, где он использует силу, да, но и сила использует его. Но если колдун настолько опасен, почему к нему обращались? Потому что опасная сила часто считалась единственной достаточной силой.

Когда болезнь обычная — можно к знахарю. Когда беда глубже, когда врачи ничего не могут сделать, когда скотина сохнет и дохнет, молодые не живут, человек мается, свадьба портится, молоко ушло, ребенок не перестает кричать денно и нощно, — тогда слабого средства уже мало. Нужен тот, кто может не только попросить помощи, но и заставить эту помощь явиться или вырвать силой. А также не только вылечить, но и перебить, снять или вернуть чужое порчельное действие.

В пермском материале это видно по самой лексике. «Этнодиалектный словарь мифологических рассказов Пермского края» дает широкий ряд названий людей со сверхъестественными свойствами: ведун, знаткий человек, знаткой, знаток, знахар, знающий, колдун, холдун, чудотворка и другие. При этом словарь разводит функции: одни названия относятся к человеку, который лечит и нейтрализует вред, другие — к тому, кто причиняет вред, третьи — к гаданию, четвертые — к владению словами.

Особенно хороши пермские слова с корнем «зна-»: знаткий, знаткой, знатливый, знатный, знающий. Словарь определяет такого человека как обладающего магическими знаниями и применяющего их с разными целями: для лечения, нейтрализации вреда, гадания, привораживания или причинения болезни.

То есть само слово «знающий» еще не говорит, хороший человек перед нами или плохой. Оно говорит, что перед нами не профан. А дальше деревня смотрит и судит по делам его.

Один знаткий «ничё никому худа не делал» и помогал с коровой. Другой мог положить что-то под постель молодым, чтобы они мучились. Третий мог дать парочку чертей человеку, пришедшему извести соседа. Все это — один мир, в котором сосуществуют одинаковые специалисты с разными направлениями работы.

Поэтому страх перед колдуном был формой социальной осторожности, а не домыслами темного народа. С таким человеком не шутили. Его старались не обижать. Его могли звать на свадьбу не из любви, а чтобы не испортил — обидится. Его могли угощать не из уважения, а чтобы отвести худо — обидится. И в то же время, когда приходила большая беда — без него могли не справиться.

Бог, нечистая сила и место человека между ними

Одно из главных различий между знахарем, ведуном и колдуном проходит через отношение к богу и нечистой силе.

Знахарь лечит с Божьей помощью. Даже если его действия выглядят магическими, он держит себя в пространстве молитвы, заговора, травы, воды, креста, святых имен. Это не делает его церковным человеком в строгом смысле. Но в народной оценке он не отрывается от Божьего закона.

С ведуном сложнее. Он может обращаться к богу, но не обязательно как проситель. Он может иметь дело с иной стороной, особенно когда речь идет о любовной магии или воздействии на волю.

Колдун же опасен именно тем, что его сила мыслится как связанная с нечистой стороной. У карел, по Пашковой, негативные термины вроде koldun/kolduna — «колдун» — и jeretniekka — «еретник, заклинатель, колдун» — связаны с отрицательным отношением к такой деятельности. Особенно сильно звучит описание тихвинских карел-старообрядцев: вне общины стояли колдуны, «владельцы чертей», люди вне бога и без креста.

Вот почему колдун не равен просто сильному знахарю. Сильный знахарь может вытащить болезнь. Колдун может иметь доступ к самой причине вреда, но цена этого доступа — подозрение (и часто оправданное) в связи с тем, что находится по ту сторону христианской нормы, иными словами — с чертями и бесами. Поэтому он нужен, хотя нечист и силен, хоть и опасен.

В этом и скрыта деревенская логика: сила не обязана быть нравственно чистой, чтобы быть действенной.

Передача знания: дар, долг и тяжелая смерть.

У знающего человека знание не является простым навыком. Это не ремесло, которое можно спокойно освоить, а скорее образ жизни или даже судьба.

В севернорусских материалах постоянно встречается мотив передачи знатья. Знаток должен передать знание, особенно перед смертью. Если не передаст, смерть будет тяжелой; его могут мучить черти-помощники, его не смогут положить в гроб, вокруг смерти начнут происходить страшные вещи .

У Добровольской эта тема тоже существенна. Колдун-самородок передает силу, ученый колдун передает помощников. Пока передача не совершена, сила или помощники не дают ему спокойно умереть.

Это многое объясняет в статусе колдуна. Страх перед его фигурой и судьбой возникает не потому лишь, что он может кого-то испортить, но потому, что он и сам не вполне свободен. Его знание не лежит у него в голове как обычная память. Оно связано с силой, родом, помощниками, с отречением и договором. Поэтому старый колдун в быличках часто не выглядит победителем. Он может мучиться, просить принять силу, хитрить, подсовывать силу и все равно умирать тяжело. Деревня это видела и делала вывод: колдовство дает власть, но берет за нее высокую цену.

Где проходит граница между ними

Если постараться обобщить, выходит цельная система:

• Знахарь — это тот, кто лечит и возвращает нарушенное к норме. Он может быть сильным, но его сила обычно направлена на восстановление. Его сфера — болезни, испуги, боли, бытовые беды, иногда последствия порчи, если они проявились как болезнь.
• Ведун — это человек знания, стоящий ближе к скрытому устройству мира. Он может лечить, но не ограничен лечением. Он может оставаться в пределах помощи, не вредить, но все равно стоит у края.
• Колдун — это тот, кто может нарушить порядок и восстановить его, если сочтет нужным. Он не только лечит и не только вредит. Он управляет переходами: свадьбой, скотом, болезнью, мороком, животным миром, чужой волей, страхом общины.

Поэтому народная система и смешивает термины, и различает их одновременно. В первом рассказе человека могут назвать колдуном, а дальше — знахарем, ведуном, хитрым человеком или знатком. Добровольская именно так и описывает эту триаду: ведун — знахарь — колдун, где у каждого элемента есть свои функции . Но в живой речи границы постоянно двигаются, потому что деревне важна не классификация сама по себе, а практический вопрос: что этот человек может и чем он за это платит?

Источники

• В. Е. Добровольская. «Народные представления о колдунах в несказочной прозе».
• Н. А. Никитина. «К вопросу о русских колдунах».
• «Знатки, ведуны и чернокнижники: колдовство и бытовая магия на Русском Севере».
• «Этнодиалектный словарь мифологических рассказов Пермского края. Люди со сверхъестественными свойствами».
• Т. В. Пашкова. «Наименования, классификация и социальный портрет знахаря в карельской среде».